Лапландия. Часть 2

Переход через лес у Пинозера в ЛапландииЛапландия. Часть 2. Путь от Кандалакши до Колы. Река Нива. Пинозеро. Земские станции. Озеро Имандра. Хибинские горы. Перевальная верста между озером Переяверь и Колозером. Пудозеро, Мурдозеро и река Кола. Комары. Город Кола.

Путь, который предстояло нам пройти от Кандалакши до г. Колы, поперек Кольского полуострова, представляет кратчайшее расстояние между Белым морем и Ледовитым океаном. В летнее время по этому пути почти никто не ездит; все сношения с Мурманским берегом производятся морским путем, на пароходах товарищества Архангельско-Мурманского срочного пароходства; изредка разве проедет кто-либо из местных властей по делам службы. С прекращением пароходства и наступлением зимнего пути по этому направлению открывается почтовое сообщение. Переезд совершается на оленях, в кережах (кережа — нечто среднее между лодкою и санями). Самое оживленное время на этом пути — конец февраля и начало марта, когда тысячи промышленников из Кемского и Онежского уездов отправляются на мурманские рыбные промыслы, частью пешком, частью на оленях.

Интересную картину представлял наш кортеж, длинною вереницею потянувшийся по узкой горной тропинке. Впереди шел я в тужурке, с ружьем за плечами, а за мной прибывший навстречу из Колы помощник Кольского исправника Гейденрейх и остальные спутники, большею частью тоже в форменных тужурках и белых тюлевых накомарниках; затем бодро шагали солдаты охотничьей команды, в полной походной форме, с берданками и запасом продовольствия и проч. на особых козелках за плечами, всего до двух пудов на человека; в хвосте тянулись носильщики с багажом, привязанным также к козелкам, надетым на плечи, по большей части женщины-лопарки, всего до 30 человек. Из Кандалакши мы вышли 16 июня, в 8 часов утра.

В первый переход до Зашеечной станции пришлось пройти 13 верст пешком, все время вдоль реки Нивы, по довольно холмистой, каменистой местности, покрытой редким, преимущественно сосновым лесом. Река Нива настолько порожиста, что по ней ехать в лодке невозможно; с шумом несутся ее воды по камням и, пробираясь между гор, представляют для путника целую серию разнообразных живописных картин: перед глазами бушующий потоп, а вдали — высокие горы, до половины покрытые лесом, с вершинами, лишенными всякой растительности. По пути, не только у подножия холмов, но и на возвышенных местах, встречаются топкие, моховые места, по которым настланы мостки вроде тротуаров; идти по таким мосткам, если они хорошо устроены, т. е. если они вытесаны и прочны, очень удобно. Было довольно жарко, комары со всех сторон облипали нас, и только накомарники спасали от укусов лицо и шею; но рук — ни лайковые, ни замшевые перчатки не могли спасти от их уколов.

Пройдя 13 верст, мы сделали небольшой привал. После завтрака и отдыха в ожидавших нас лодках мы проплыли 4 версты по реке Ниве до новых порогов, затем прошли 4 версты пешком и 5 верст опять на лодках по Пинозеру. Ветер был попутный, а потому эти 5 верст мы быстро прошли под парусами и, наконец, последние 6 верст до Зашеечной станции шли опять пешком, — так что в первый день мы сделали 23 версты пешком и 9 верст на лодках, а всего 32 версты, и не чувствовали особенной усталости. Телеграфный инженер Менделеев делал всюду на ходу заметки и, таким образом, набрасывал приблизительное направление будущей телеграфной линии. На Зашеечную станцию мы прибыли в 11 часов вечера. Впрочем, вечер, ночь, утро и день в той широте, в которой мы находились, и в это время года — понятия относительные; солнце вовсе не сходит с горизонта, следовательно, день, утро и вечер определяются только часами. Во всяком случае, в хорошую погоду лучше путешествовать ночью, когда воздух свежее и потому не так утомительно идти, да и комары как-то меньше осаждают путника. Зашеечная станция находится на южном берегу озера Имандры.

Это озеро — самое большое на всем Кольском полуострове и по прямому направлению, с юга на север, имеет в длину 100 верст, а в ширину от 5 до 30 верст. На пути от Кандалакши до Колы земские станции расположены, в среднем, на протяжении от 30 до 50 верст одна от другой. Каждая из этих станций представляет собою небольшую избу в 5—6 квадратных саженей, в 3 аршина высотою, с односкатною низкою крышею. Печь в такой станции устроена довольно оригинально и представляет не то камин, не то открытый горн с прямою над ним трубою; сложена она из плитняка на глине, и, нужно сказать, такая печь довольно практична: она не дымит, быстро нагревает избу и отлично вентилирует ее; в то же время она удобна для нагревания воды и для приготовления пищи. Хотя подобная станция и не представляет больших удобств, но все-таки путник может скрыться в ней от непогоды, согреться и даже устроиться на ночлег. Содержатели станций обязаны летом на каждом переезде водою иметь известное число лодок и гребцов, которые в то же время служат провожатыми и носильщиками по сухопутным переходам; зимою для переезда от одной станции до другой содержится соответствующее число оленей.

Первый привал на пути от Кандалакши у реки Нивы в ЛапландииХотя Зашеечная станция в ожидании нашего проезда была начисто выскоблена и, по-видимому, в ней произведен некоторый ремонт, тем не менее она пришла уже в такую ветхость, что притолки вываливались от первого толчка, стены просвечивали и ветер свободно врывался в прогнившие углы. Вообще весь перегон от Кандалакши оказался не вполне исправным: мостки во многих местах прогнили и проваливались, некоторые лодки обветшали и давали течь, а потому я предложил кемскому исправнику немедленно перестроить станции, а также привести в исправность лодки и мостки. На другое утро задул довольно сильный северный, противный нам ветер. Между тем нам предстоял следующий переход до Экостровской станции, в 30 верст, все время по озеру Имандре. Крупные волны ударяли о каменистые берега, по их гребням катилась белая пена — по местному выражению, «барашки»; озеро приняло темно-свинцовую окраску, и вообще все предвещало недоброе. Рассчитывая, что к ночи, быть может, ветер утихнет, мы только в 5 часов вечера решились сесть в лодки.

Но наши надежды не оправдались, ветер дул все с тою же силою, с севера, озеро бушевало, идти под парусами было невозможно и только благодаря силе и ловкости наших гребцов-солдат, большею частью уроженцев Мезенского, Печорского и Кемского уездов, с малолетства привыкших к воде и не раз уже побывавших на промыслах в море, мы подвигались вперед. Причалив раза два к берегу для отдыха и осмотра берегов, мы, наконец, довольно-таки утомившись, прибыли к Экостровской станции 18 июня, в час ночи, сделав, таким образом, тридцативерстный переход на веслах, при противном ветре, в восемь часов. Станция Экостровская расположена на западном берегу Имандры, на пригорке; направо и налево в бесконечной дали расстилается озеро Имандра; прямо перед глазами, на противоположном восточном берегу, высятся Хибинские горы с их разнообразными остроконечными вершинами, покрытыми то сплошь, то полосами вечным снегом. Отдохнув и выспавшись, мы в полдень того же 18 июня, пользуясь изменившимся и ставшим для нас уже несколько попутным юго-западным ветром, поставили паруса и быстро понеслись опять по озеру.

Ветер был крепкий, паруса надувались и несли наши лодки по волнам со скоростью с лишком десяти верст в час; брызги летели на нас с носа, а боковая волна захлестывала иногда воду в лодку; но ловкие солдатики мастерски справлялись с плохенькими парусами, и в каких-нибудь два часа мы прошли уже поперек озера и высадились на полпути на восточной стороне озера у избы Высокой. Когда плывешь по озеру или смотришь с западного берега, то кажется, что Хибинские горы расположены у самого восточного берега и круто опускаются к озеру. Это очень озабочивало меня, так как по восточному берегу предполагалось вести телеграф; болота и глубоко врезывающиеся в берег заливы в западной стороне озера в значительной мере затруднили бы постройку телеграфа по этой стороне. Каково же было наше удивление, когда весь восточный берег оказался лишь слегка приподнятым над уровнем озера, сухим и покрытым сплошь довольно хорошим сосновым лесом, годным для телеграфных столбов. Горы как бы висели над нами, но до подошвы их нужно было идти версты две-три, а до вершин — целые десятки верст, так что по берегу озера можно строить не только телеграф, но и железную дорогу.

Местные лопари сообщили нам, что этот берег озера никогда не затопляется даже весною и всюду удобопроходим. Хотя в 1894 году инженером Рипасом и была произведена рекогносцировка по пути от Кандалакши к Коле на случай проведения в этом направлении железной дороги, но исследованиями его нельзя было воспользоваться для определения точного направления телеграфной линии, так как Рипасом не оставлено на месте никаких следов; кроме того, рекогносцировка эта не имела характера точных изысканий, а представляла лишь общий обзор местности; поэтому бывшему с нами инженеру необходимо было с большим вниманием производить осмотры местности для более точного определения направления телеграфа. Возможность проведения телеграфа по всему восточному берегу озера Имандры, на протяжении около 100 верст, представляла много удобств и устраняла те затруднения, которыя мы предполагали встретить на этом месте, ввиду близости к озеру Хибинских гор — с восточной стороны и непроходимых тундр и массы водных пространств — с западной стороны. Кроме того, проведение линии вдоль самого берега имело еще и то преимущество, что этим значительно будет облегчен впоследствии надзор за линиею: летом вдоль берега можно всегда проехать на лодке, а зимою по тому же пути проходит почтовый тракт. Наконец, там же имеются станционные домики, а если бы при устройстве самой линии и представилась необходимость отнести ее в некоторых местах в сторону от существующих станционных домиков, то эти последние можно будет без особых затруднений переставить ближе к самой линии.

Осмотрев, таким образом, восточный берег Имандры в разных местах, мы опять понеслись с попутным ветром по озеру и к 8 часам вечера были уже на станции Раз-Наволок, сделав в этот день ровно 50 верст. Вообще переезды по озерам и рекам, особенно при попутном ветре, когда можно было ставить паруса, мы считали отдыхом; все были довольны — как путешественники, так и солдаты, носильщики и лопари. Между нами был один только недовольный человек — мой повар Павел, в своем деле — великий искусник и любитель его, но, как всякий артист, капризный и беспокойный. Лопарские лодки и качка приводили его в ужас, и когда брызги залетали в лодку, он убеждал выпустить его на берег с тем, что он догонит нас по берегу; уверяя, что на его долю достаются самые скверные, гнилые и дырявые лодки, что у него гребцы ничего не стоящие — бабы-лопки, которые его непременно утопят, он все время ими командовал и, ничего не понимая в управлении парусом и рулем, приводил только в смущение лопарок, которые не знали, что делать, не смея ослушаться такой важной и требовательной персоны. Чтобы, наконец, несколько успокоить Павла, я посадил его в свою лодку, и тут уже смиренно, с кастрюлькою в руках, он молча вычерпывал капли воды, набиравшиеся в лодку, или затыкал тряпочками, при помощи ножика, дыры, которые ему всюду мерещились. Но нужно было его видеть, когда мы выходили на берег.

Тут Павел был в своей сфере и совершенно преображался; он тотчас облекался в чистый белый костюм, громко раздавались его командные слова, солдаты по его указанию раскладывали огонь, один таскал дрова, другой носил и нагревал воду в котелках, третий разбирал тюки с посудою и провизиею и устраивал обеденный стол, бабы-лопарки мыли посуду, чистили рыбу и проч. Всем была работа, причем занятия были строго распределены и все делалось быстро, без всякой суеты, и не проходило получаса, как мы уже сидели за сервированным по всем правилам искусства столом и благодушествовали. Все подавалось опрятно, вкусно, как будто кушанья приготовлялись не на козелках и таганчиках в глуши лопарских лесов, а в благоустроенном городском доме; одно блюдо сменялось другим, по порядку: суп или уха, жареная дичь, сладкое, затем чай с лимоном, даже фрукты и проч., — все, как следует. Мы только удивлялись, откуда все это берется и как сохраняется, тем более что кульки с запасами не отличались ни тяжестью, ни громоздкостью.

Круто и властно Павел обращался со всеми, пока он приготовлял обед; но, когда обед был подан и аппетиты наши удовлетворены, он делался вдруг благодушным и милостивым к своим подчиненным, распространяя и на них свои заботы: снабжал солдат провизией, угощал их чаем и вином, хлопотал, чтобы они не остались без пищи, и менее всего заботился о себе. Точно так же он никогда не забывал позаботиться о провизии. Особенно много хлопот причиняло нам сливочное масло, запасенное еще в Архангельске: к этому маслу, как наиважнейшему предмету для приготовления кушаний, был приставлен даже особый человек; когда мы плыли на лодках, масло, завернутое в холст, должно было болтаться в воде, несмотря на то что это задерживало ход лодки; после каждого перехода масло немедленно опускалось в холодную воду; даже по пути, при малейшей остановке, его помещали в попутный ручеек или озерко. Все время у Павла занято: то видишь, как он очищает, солит или коптит пойманную по пути рыбу, то ощипывает и приготовляет убитую по дороге дичь, так что эти занятия при переездах по озерам до некоторой степени отвлекали его внимание от страшных для него волн.

Озеро Имандра в ЛапландииНужно сказать, что дорогою наши запасы постоянно пополнялись свежею провизиею. Я не упускал случая поохотиться; моя лодка всегда шла впереди, и с нее частенько раздавались выстрелы и мелькал дымок, — а следующие лодки уже подбирали убитых уток и куликов и гонялись за ранеными. Когда я выходил на берег и осматривал местность с инженером, все-таки не оставлял ружья и всегда возвращался то с глухарем, то с белою куропаткою. Впрочем, встречавшаяся дичь не отличалась разнообразием: глухари, белые куропатки и утки разных пород — вот и все, что попадало к нам на стол; зато рыбы было много, и очень вкусной. К нашим лодкам привязывались бечевки с блесною для приманки рыбы, и то и дело попадались довольно большие рыбы из породы форелей: кумжа, хариус, а то и семга; кроме того, в заборах, устроенных лопарями на порожистых местах, мы находили семгу и сигов, так что продовольствие наше всегда было обеспечено обилием превкусной рыбы.

Наконец, если бы потребовалось мясо, то и в нем не было недостатка. Из чащи постоянно выскакивали олени, то старые, с огромными ветвистыми рогами, то молодые, безрогие. Наши солдатики, все отличные стрелки, не раз порывались убить оленя своими берданками, но их порывы были останавливаемы, так как в провизии недостатка не ощущалось. Раз-Наволоцкий станционный домик, а равно и последующие, Масальский и Кицкий, оказались в порядке, опрятны и, по-видимому, только что отремонтированы; везде имелись самовары, чайная посуда, столы, табуретки и палатки для ночлега. Из Раз-Наволоцкой станции мы отправились 19 июня, в 12 часов дня, опять под парусами на лодках, по тому же озеру Имандра. Несмотря на то что озеро здесь в значительной мере уже, тем не менее оно бушевало изрядно; но так как ветер был попутный, то оставшиеся до конца озера 12 верст, до устья порожистой реки Курени, мы доплыли в 1 час 10 минут; затем прошли 4 версты пешком вдоль речки Куренги, потом опять 12 верст по озеру Переяверь (яверь — по-лопарски озеро) и, наконец, одну версту пешком до следующего Колозера.

Начало реки Колы у МурдозераЭта верста представляет перевал и водораздел между Северным океаном и Белым морем. Все озера к югу от этого перевала и все вытекающие из этих озер реки имеют течение в Кандалакшский залив Белого моря, а течение озер и рек к северу направлено в Северный океан. Таким образом, только на пространстве одной версты между океаном и Белым морем нет непрерывной водной связи. Пройдя эту версту, мы опять сели в лодки и, проплыв 5 верст по Колозеру, прибыли на Масальскую станцию в 8 часов вечера, сделав, следовательно, в этот день от Раз-Наволоцкой станции 29 верст водою и 5 верст пешком, а всего 34 версты. На следующий день, 20 июня, в 10 часов утра, опять проследовали 10 верст по Колозеру, потом 4 версты по материку пешком, 10 верст по Пулозеру, 4 версты пешком, 15 верст по Мурдозеру и, наконец, вдоль реки Колы, вытекающей из Мурдозера, 7 верст пешком до станции Кицкой. В Кицкую станцию прибыли в 12 часов, довольно-таки утомленные, сделав этот переход в 14 часов. На этот раз не столь утомительны были переходы пешком, как трудны переезды по озерам.

Вследствие сильного порывистого ветра, хотя и попутного, нельзя было все время идти под парусами, оказывалось необходимым спускать паруса и выгребаться на веслах, так как маленькие, не особенно прочные лопарские лодки могли не выдержать удара волн от сильного напора при ходе на парусах и при порывистом ветре; вода нередко захлестывала в лодки и приходилось приставать к берегу, чтобы дать отдохнуть гребцам и выливать воду из лодок. Наконец, постоянная выгрузка и нагрузка багажа, то в лодки, то на плечи, до шести раз в течение дня, утомили людей. Пройденные нами в этот переход озера Колозеро, Пулозеро и Мурдозеро, соединенные между собою порожистыми речками, редко имеют в ширину более 3—4 верст, а в некоторых местах настолько суживаются, что скорее имеют вид реки. Из Мурдозера вытекает река Кола, и, следовательно, все три озера представляют собою водный резервуар для этой реки. Истоки Колы очень живописны. Река с шумом несется по порогам между крутыми скалами, покрытыми густым сосновым лесом.

Переходы по тайболе (лес по горам) представляют также немало своеобразия и интереса; лес сосновый, редкий и тонкий, а вся земля покрыта как бы белым сплошным и густым ковром из ягеля (олений мох или олений лишай). Как ни утомлены были все, но тотчас по приходе на станцию запылали костры, закипела вода, завозился Павел, а солдатики раскинули палатку и готовили себе ужин. Нам принесли только что выловленную большую семгу, весом с лишком 26 фунтов, и не прошло получаса, как за вкусным ужином все весело болтали, вспоминая разные эпизоды дня.

Гора Соловарака близ города КолыКицкая станция расположена очень живописно на пригорке. Впереди и справа несется по порогам река Кола, а слева — впадающая в Колу речка Кица, также вся в порогах; кругом шум разбивающейся о камни воды, а вдали — утесистые горы, покрытые зеленым лесом. Чтобы перейти речку Кицу, нужно было с различными ухищрениями перебраться по этому порожистому, быстро несущемуся потоку; нас перевезли между камнями на маленьких лодках, которые садились то носом, то кормою на невидимые иногда подводные камни; в конце концов, отпихиваясь шестами и баграми, мы благополучно перебрались через эту пучину, а солдатики ухитрились перебраться через нее и без помощи лодок, перескакивая с камня на камень, ничуть не смущаясь, когда, соскользнув с камня, попадали по пояс в воду, и только подтрунивая друг над другом при неудачном прыжке. Проснувшись на другое утро, видим следующую сцену: сидят, понуря голову, два солдатика на камне, пот градом льется с их лиц, смотрят они пристально на бумажку и повторяют какие-то непонятные слова. Оказалось, что подполковник Марковский ночью вышел зачем-то из станционного домика и, услыхав разговор в солдатской палатке, заглянул в нее; несмотря на пройденный утомительный переход и предстоящий еще двадцативерстный переход пешком до Колы, когда, казалось бы, всем надлежало спать без задних ног, два солдатика играют в какую-то игру на деньги.

И придумал же им милейший их начальник наказание: записав на бумажке имя и фамилию только что назначенного батальонного командира полковника Мунте фон Моргенстиерне, он приказал солдатикам выучить к следующему дню фамилию командира. Нужно было видеть их отчаяние, их усилие запомнить и выговорить столь трудную фамилию — это им никак не удавалось; все утро, весь день они просидели над бумажкой, являлись к Н. И. Марковскому на экзамен, но тут память у них как бы отшибало, и они только мычали что-то непонятное. Наконец, я сжалился над ними и уверил их, что батальонный командир разрешит им называть его просто полковником Мунте. Весело побежали они к Н. И. Марковскому и доложили, что знают, как зовут их командира. — Ну, как? — Полковник Мунте, ваше высокоблагородие, — отчеканили смело солдатики, беря под козырек. — Да это не все. — Все, ваше высокоблагородие, — потому его превосходительство сами сказали. — Ну, если его превосходительство сказали, так ваше счастие. С Богом! — добродушно усмехнулся Н. И. Марковский. День 21-го был жаркий, прогремел гром, пролил крупный летний дождь, и комары тучами окружили нас; тысячи их погибали под нашими ударами, от дыма и огня, но ни костры, ни куренье можжевельником не могли спасти нас от их укусов на открытом воздухе, так что мы вправе были назвать Кицкую станцию — Комариною.

Только и возможно было укрыться от комаров в станционной избе или палатке, где зажигались на некоторое время бывшие у нас в запасе, выписанные от Штоля и Шмидта, Соловьевские курительные свечи (Fidibus insettifughi). Этого снадобья комары действительно не выносили, стремглав вылетали из комнаты или из палатки, а те, которые оставались, теряли, по-видимому, всякую охоту кусаться. Ввиду жары, комаров и предстоявшего большого перехода пешком мы весь день отдыхали на Кицкой станции, да и местность кругом была так красива, что не хотелось уходить. Только в 7 часов вечера мы тронулись в путь. Тропинка шла в гору; по крайней мере 4 версты нам пришлось взбираться все вверх, сперва по сухому сосновому бору, а далее по каменистой тундре, покрытой мелкими деревцами и ползучею полярною березкою. Несмотря на наступившие часы ночи, было тепло, и солнце ярко светило. Всем хотелось пить. Мы так привыкли к обилию влаги, к чистой как кристалл воде порожистых рек и прозрачных озер, дно которых вымощено сплошь камнем, — а тут, как нарочно, ни ручейка, ни озерка. Между тем я шагал впереди всех, своим мерным шагом, не останавливаясь и не присаживаясь, а спутники мои хотя и уныло, но волей-неволей тянулись за мною; наконец, только на одиннадцатой версте попался ручеек, и мы сделали маленький привал. Утолив жажду, мы бодро двинулись вперед и остальные пять верст прошли незаметно и быстро, а затем поплыли на веслах по реке Коле, по течению. Берега р. Колы очень живописны. Пятнадцать верст, пройденных по реке, мы все время наслаждались самыми разнообразными красивыми видами. Не доезжая трех верст до г. Колы, опять пришлось выйти на берег и идти пешком, так как река снова понеслась по порогам. Здесь нас встретили Кольский исправник В. И. Смирнов, чиновник по крестьянским делам Кольского уезда Мухин, Кольский городской староста и кольско-лопарский волостной старшина.

Город Кола. Вид с материкаТри версты шли мы все в гору Соловарака; наконец, поднялись на ее вершину, и перед нами открылся чудный вид: справа шумела и бурлила река Кола по порогам, слева плавно неслась река Тулома, под нами раскинулся маленький городок Кола, а вдали, при утреннем солнечном освещении, широкою полосою блестел Кольский залив Северного Ледовитого океана. В Колу мы прибыли 22 июня, в 5 часов утра, сделав последний переход в 34 версты — 19 верст пешком и 15 верст водою — в течение 10 часов.

Город Кола. Вид с моряТак закончилась вторая часть нашего путешествия от Кандалакши до Колы — от Белого моря до Северного океана, — поперек всего Кольского полуострова. Цель этого путешествия была вполне достигнута: возможность проведения телеграфной линии, без особых затруднений, от Кандалакши до Колы вполне выяснилась и сделалась очевидною. Здесь мы расстались с одним из самых приятных наших спутников, телеграфным инженером Менделеевым: он отправился обратно по пройденному нами пути, чтобы окончательно наметить направление телеграфной линии, нанести ее на план и проч. Инженер Менделеев прибыл в Архангельск для работ по Мурманской телеграфной линии прямо с острова Сахалина. Его ничто не удивляло и не смущало — по-видимому, он видал и не такие виды; так, он находил, что вести телеграф через Кольский полуостров — почти все равно, что вести его по благоустроенному парку; никогда он не уставал, на всяком привале обходил далеко кругом местность и все отмечал; почти никогда не раздевался, а спал одетый, на голой скамейке, положив чемоданчик под голову; лодки, тропинки, мостки и станционные домики он находил всегда совершенно удобными…

Энгельгардт Александр Платонович