Евгений Богданов. Вьюга

ВьюгаЕвгений Богданов. Вьюга.

На улице потревоженным косматым зверем ворочалась непогода. Она замела все пути-дороги, облепила снегом бревенчатые стены Каргополь-города. Вечером дворовая девка Марфушка, пробегая из дома в погреб, увязла в сугробе по пояс, набрала снегу в катанки и, вытряхивая его на кухне, проговорила:

— Прогневили люди господа бога. Вот и удумал он завалить снегом всю земелюшку — не только человеку, а и лисице не пробраться…

В хоромах каргопольского воеводы Данилы Дмитрича Кобелева жарко. Топили березняком, дров не жалели. В спальне, отмахнув в сторону меховое одеяло, густо храпел Данила Дмитрич, утомленный дневными заботами. Рядом, разметавшись во сне, тоненько посвистывала носом его супруга Ульяна, мягкая и горячая.

Перед иконой Спаса голубым огоньком теплилась лампада синего стекла. В покоях — ни звука. Глубокая ночь. Сон сморил всех. Хорошо спалось в тепле под завыванье метели.

На сторожевой воротней башне, завернутый в овчинный тулуп, бодрствовал караульный стрелец, рослый мужичина с сивой бородой и кривым носом, по прозвищу Косой. Стрелец косил левым глазом, потому и прилипло к нему такое прозвище.

Евгений Богданов. Високосный год: Повести

Високосный год ПовестиЕвгений Богданов. Високосный год: Повести.

Удивительные здесь места! Реки, озера, холмы с ельниками, березняками, осинником. В лугах разнотравье: метлица, душистый колосок, лисохвост, дикий клевер, мышиный горошек. У дорог пастушья сумка да пижма, в низинках, на межах — багульник, иван-чай, по берегам рек таволга. В погожие дни запах стоит плотный и тягучий, такой, что голова от него кружится. Крошечные кузнечики стрекочут негромко, но столь проворно и усердно, будто они одни на земле задают ритм всей жизни.

Живности тут хватает. Оранжевая, пятнистая божья коровка то замрет на глянцевитом листке, то вдруг расправит крылышки — чешуйки и — глядь, уже на другом листке ползет по своей, должно быть, очень важной надобности. Бабочка с пестрыми широкими крыльями — опахалами зигзагами низко порхает над лугом, будто лепесток большого цветка, подхваченный слабым ветром. А шмель! С какой уверенной деловитостью проверяет он каждый цветок, не осталось ли там драгоценного нектара.

Хороши в погожие дни луговые просторы, когда земля цветет в полную силу и все сущее живет на ней в свое удовольствие. Лисицын не раз, оставив на проселке свой газик, отходил в сторону и ложился на траву, раскинув руки и глядя в небо. Закрывал глаза и слушал этих неутомимых кузнецов своего счастья, в грудь ему вливался аромат трав, и голова кружилась, и он словно бы плыл куда-то в сторону. Плыл вместе с Землей по ее орбите.

Евгений Богданов. Берег розовой чайки (Поморы — 2)

Берег розовой чайки (Поморы - 2)Евгений Богданов. Берег розовой чайки (Поморы — 2)

Холодное февральское солнце до рези слепило глаза. В небе — пустынная неуютная синева. Если бы не лютый холод да не льды, глядя на него, можно было подумать: лето, исход дня перед закатом, когда усталое солнце, плавясь от собственного усердия, клонится к горизонту. Родион в цейсовский морской бинокль всматривался во льды. Тяжелый вахтенный тулуп оттягивал плечи, обындевевшая овчина воротника терла шею, космы шерсти с намерзшими от дыхания льдинками лезли в рот. Родион оглаживал их, надевал рукавицу и снова подносил к глазам бинокль. Кругом белая безмолвная равнина. Кое-где на ней вспучивались торосы.

У горизонта они были затянуты белесоватой туманной пеленой, пронизанной розовым светом. Темнели разводья, еле заметные из-за торосистых нагромождений. Вахта длилась четыре часа. Отстояв ее, Родион выбирался из бочки, спускался вниз, торопился в кубрик греться чаем. Внизу на палубе матросы в ушанках и ватниках баграми обкалывали с бортов намерзший лед. Корпус ледокольного парохода чуть вздрагивал от работы двигателя. В чреве корабля, в машинном отделении, кочегарам было жарко у огня — в одних тельняшках кидали широкими совковыми лопатами уголь в топки. В котле клокотал, буйствовал пар, приводя в действие шатуны, маховики, ось гребного винта. Лошадиные силы железной махины яростно боролись со льдом. «Садко» то отступал задним ходом, то снова обрушивался форштевнем на зеленоватые на изломе глыбы, обламывал, колол их многотонной тяжестью. Снова пятился, снова наваливался на лед — и так без конца. Из трубы выпыхивал черный с сединой дым.

Максимов С.В. Год на Севере. Примечания

ПРИМЕЧАНИЯ

При жизни С. В. Максимова «Год на Севере» вышел четырьмя изданиями, причем последнее (М., изд. П. К. Прянишникова, 1890) было значительно дополнено — за счет глав, не входивших ранее в книгу по цензурным соображениям.

Текст настоящего издания печатается по этому наиболее полному и авторитетному изданию со сверкой по VIII-X томам собрания сочинений С. В. Максимова, выпущенного книгоиздательским товариществом «Просвещение» в 1910-х годах. При переиздании частично сохранена дореволюционная орфография и пунктуация. Необходимость уменьшения объема книги, вызванная техническими возможностями издательства, продиктовала значительные сокращения, которые составили около 30% текста. Однако они коснулись, в основном, тех моментов, которые или малоинтересны для современного читателя (цены, детали рыболовного промысла), или не представляют ценности как исторические свидетельства (описания географических координат, зарисовки ландшафта). Полностью опущены три главы: «Печорский князь», «Берестяная книга» и «Тундра». Первые две представляют собой, в сущности, вставные новеллы, почти не связанные с основным материалом книги. К тому же, читатель может познакомиться с ними по «Избранному» С. В. Максимова, выпущенному в 1981 году массовым тиражом издательством «Советская Россия». Глава «Тундра» целиком посвященная научно-географическому описанию местности и лишенная конкретных примет времени, также воспринимается как вставная.

Максимов С.В. Год на Севере. Сийскии монастырь

Антониево-Сийский монастырь4. Сийскии монастырь
История основания.-Преподобный Антоний. — Предания и история заключения Филарета Никитича. — Обратный путь из Архангельской губернии в С.-Петербург.

Вот краткая история этого монастыря.
У крестьянина деревни Кнехты (в пределах двинских и близ Студеного моря-океана), именем Никифора родился сын Андрей, Родились у него и другие дети, но благообразнее и даровитее Андрея не было, и потому он, по словам пролога «по времени вдан бывает в научение книгам, яко же обычай имать детем… Потом же научен бысть иконному художеству: и тако пребывая, повинуяся во всем родителем своим; земледельству же не внимаше, но паче прилежаше рукоделию». Двадцати пяти лет остался он после родителей сиротою, ушел в Новгород и там пять лет работал на одного боярина. Здесь он женился, но через год жена его умерла и вслед за нею умер и господин, которому служил Андрей.

С этого времени Андрей ищет уединения и идет в самые дальние и пустынные места на реку Кену, впадающую в Онегу. Здесь в пустыне Пахомиевой он находит временное успокоение. Напрасно предваряет его Пахомий о многотрудности поприща, им избираемого. «Скорбно место сие», говорил он ему: «братия здесь непрестанно труждается: одни копают землю, другие секут лес, иные возделывают нивы, никто не остается праздным». Андрей остается в монастыре, получает имя Антония, вскоре сан священника, но вскоре же оставляет и этот монастырь, ища большего безмолвия и уединения. Берет он с собою двух иноков, Александра и Иоакима, и с ними проходит непроходимыми дотоле дебрями и лесами до темного потока реки Емцы.

12345...35